Купить камень яшма в Соликамске



Познавательная книга об Урале, его сокровищах и его мастерах. Возможно, ты тоже уралец, и тогда мы с тобой — земляки. А может быть, и нет, но когда-нибудь ты наверняка приедешь к нам, в край дремучих хвойных лесов и синих гор. Уральские горы по купить камень яшма в Соликамске отождествляют с полумифическим Рифеем.

Рассказы о далёких Рифейских или Гиперборейских горах, расположенных где-то на северо-востоке Европы, за крайнею Скифией, содержались ещё в трудах античных авторов Аристея Проконесского, Гекатея и Геродота. Впрочем, греки сюда так и не добрались. Потом русские рати ходили на Югру по разведанным ещё коми-зырянами и новгородцами путям через Камень и тоже удивлялись высоте и неприступности суровых уральских гор: Камени во облаках не видеть, только ветрено, — ино облака раздирают, а длина его от моря до моря. Урал, действительно, протянулся от Северного Ледовитого океана до Каспийского моря.

Горы наши старые и на самом деле не так уж высоки. Когда смотришь на заросшие лесом хребты сверху — с соседней вершины или через иллюминатор вертолёта — так и хочется протянуть руку и погладить ладонью их тёмно-зелёные хвойные спины. Мне много довелось путешествовать по этому удивительному краю, чего я и тебе желаю. Можно поездом, а можно и пешком, на лесных лыжах и на на вездеходе, на плоту, на пароходике и на моторке, в легковушке и в грузовике, на вертолёте или маленьком самолётике Аннушка, в котором пассажиры сидят на двух скамейках спиной к иллюминаторам, лицом друг к другу и морщатся и бледнеют, когда самолёт ныряет в воздушные ямы. На Полярном Урале летом зреет в тундре морошка, живут в высоких чумах оленеводы, а солнце круглые сутки не заходит за горизонт, но задумчиво зависнет над его кромкой, а потом снова начинает взбираться кверху. На Приполярном Урале горы самые высокие: скалистые горные кряжи вздымаются намного выше зоны леса. А на Северном полно сизой, крупной, кисловато-сладкой голубики — она растёт прямо на перевалах, среди камней, поросших мхом и разноцветным лишайником.

Есть ещё Средний Урал — горнозаводской, трудовой, ремесленный, на котором я родилась, да так всю жизнь и живу. Здесь дымят заводские трубы, а гранитные скалы-останцы, будто сложенные циклопом в груду, высятся прямо в черте города. Горожане называют их Каменные Палатки, и выгуливают вокруг собак на поводках и нарядных младенцев в колясках. Младенцы подрастают и лезут, как муравьи, на скалы, что пониже. Надёжные, с независимым характером, умельцы и трудяги. У них особый говор — быстрый, не очень, может быть, внятный и красивый, но что поделаешь — больше полугода здесь холодно, и не очень-то хочется открывать на морозе и ветру рот пошире, чтоб сказать почётче. И искусство, и ремёсла здесь тоже особые, с ярким самобытным характером.

Честно тебе признаюсь — несмотря на то, что я родилась и выросла на Урале, не все рукотворные диковины, которыми он знаменит, вошли в мою жизнь с самого детства. Например, Красного оленя, нарисованного первобытным человеком на скале Писаница в заповеднике Оленьи ручьи, я первый раз увидела своими глазами вместе с четырёхлетним сыном. Не знаю, чьё воображение этот рисунок поразил больше. Во всяком случае, с тех пор прошло уже десять лет, и теперь хотя бы раз в году я езжу к этому оленю на свидание. Зато каслинские фигурки во времена моего детства были почти в каждой уральской семье. Чугунная собака работы мастеров из города Касли стояла и у нас дома — чёрная на чёрной лаковой крышке фортепиано. А в музыкальной школе на крышке инструмента стоял чугунный же бюст композитора Чайковского.

Вислоухая и лохматая, каслинская собака всегда держала нос по ветру. Её тоже интересовал не столько Чайковский, сколько капель за окном. Словом, эту собаку нельзя было не любить — ведь нам с ней обеим нужны были простор и воля. А вот громада чугунного Каслинского павильона, который стоял в картинной галерее и казался тогда в два раза выше теперешнего, всегда разочаровывала. Внутрь, за красную бархатную шлейку, огораживающую вход, никого не пускали! Ещё у нас на кухне красовался расписной нижнетагильский поднос.

По бортику его шёл характерный для тагильских изделий тонкий золотой кант из листочков, только сама роспись была не совсем традиционной: не цветочная, а рябиновая. Полупрозрачные, будто прихваченные морозцем, оранжево-красные гроздья горели на глубоком чёрном фоне. Круглые и гладкие бусины рябины походили на драгоценные камни, просвеченные насквозь осенним солнцем. А как были написаны рыжие остроконечные листья — с особым тагильским изяществом и мастерством, одним взмахом кисти! Рябины на подносе были как живые, как те, что росли на нашей улице, только ещё красивее.